?

Log in

No account? Create an account
nitoc [userpic]

***

June 12th, 2019 (08:58 pm)

1980-й.
Почерк осознанно испорчен. Увидел, как пишет Олег Ривин – в-ниточку, с редкими всплесками. «Зачем?» «От посторонних глаз». «Зачем?»

Это навязчивое приглядывание к чужим повадкам. При конспектировании классиков посматривал на ленинский почерк (плотные вклейки факсимиле в ПСС). Каллиграфия, самодостаточная искренность линии, уверенность, неизменность, сформированность.

Обезьянничаю. Пишу лекции новым способом. Чтоб это прочитать, нужно как бы парить над текстом, брать его целиком, возгонять энергию гласных в кристаллической решетке единственно различимых на нитке в, ф, р, д… Чтоб начало резонировать, гудеть, петь.

Сейчас, разумеется, всё ушло. Но почерк так и не установился: прямо или с наклоном, рвано, открыто. Графологи, ау! Форма не замкнулась. Оттого дискомфорт: кто угодно заходи в распахнутые ворота, дрызгай как хочешь, всё равно - развалины. Даже здесь нет тыла, защиты.

Но окаменевший, неменяемый-и-форс-мажором почерк скучен. В нем всё свершилось, закончилось.

Был в Загорске. Встречался с Лашковым. Он играет с новыми музыкантами. Гитариста Сашу Савинова первый раз видел у Лашкова еще до его армии. Высокий, заполнивший собой комнатку лашковской полуторки, сидел на хлипкой кушетке, бегло дзынькал на неподключенной «доске», что-то самонадеянно внушал. И вот играют. Их база на Новостройке. Полуподвал, полумрак, девки. Савинов и Лорд (Андрюша Костин с длинными волосами копной) пьяные. Играют дипппепеловскую «Bloodsucker». Савинов и поет, даже высокое истерическое «no, no, no». Блэкморовские интонации узнаются, но звучат неряшливо, понтово. В конце разрушительного угара Савинов с силой кидает в темноту комнаты в сторону девок подвернувший под руку нож. Замешательство, нервный смех. Лашков трезв, не по ситуации ответственен и как всегда суетлив. Мне занятно и жутковато, как в зоопарке у клетки с гориллой.

Глухой зимой уехали в Брянск на преддипломную практику.

Брянский автомобильный завод.

Река Десна делит город на Брянск 1 и Брянск 2. Мы жили, кажется, во втором. Это неважно. Отсутствие центра, размазанность по берегам, большие тяжелые предприятия, серая, гнилая зима – всё это о том, что есть где-то такой же унылый Брянск 1, и ничего другого в этом мире быть не может.

Мужское общежитие. Я и Ларин в одной комнате с парнем с завода. Четыре продавленные кровати, стол у окна. Парень уходил утром, приходил вечером, ложился спать, храпел. На следующее утро опять уходил. Так день за днем.

Завода не помню.

Обедали в городской столовке. Чем занимались вторую половину дня не помню. Ну, ходили к девчонкам.

Верка Усова, Ольга Голикова и кто-то еще из нашего потока жили в женском общежитии неподалеку. К ним не пускали, мы забирались по козырьку над входом на второй этаж, через окно попадали в комнату. Как правило, ненадолго, быстро приходил комендант и начинал стучать. Пока девчонки переругивались с ним через закрытую дверь, быстро ретировались тем же путем. Через некоторое время девчонок, как нарушительниц общественного порядка, переселили к какой-то бабке в частный сектор. Туда мы ходили свободно.

Выпивали. Четыре раза.

Приняв во время первого, сидели с девчонками в женском общежитии в красном уголке рядом с вахтой (дальше не пустили); полуприжавшись друг к другу, с тяжелыми головами, мрачно молчали, недоудовлетворенные.

Второй раз помню смутно. На пути обратно, в свое общежитие, напрямик, в одиночку упрямо лез через какие-то глухие заборы; было темно, лаяли собаки. Полагаю, это могло присниться, настолько мертво было в тех огородах и неоправданным мое глухое упорство.

Третий раз – на троих у нас в комнате. Радость и здесь была недолгой. Реальность быстро превратилась в серую, ноздреватую губку, чему поспособствовал гений места, мы потеряли ощущение времени и завалились спать.

Четвертый раз, заключительный. Через месяц, в промышленном Брянске нам стало совсем невыносимо, и в день отъезда на радостях пили уже с утра. На железнодорожном пешеходном мосту по дороге на вокзал сидели на чемоданах и во всю глотку орали «Ой, мороз, мороз». Изо рта валил пар, мимо шли люди...

В купе плацкарта продолжили. Ольга Голикова выказывает внимание, жмется, но я сдержан, как и положено быть опытному мужчине. Оказываюсь на своей верхней боковой полке, и гасят общий свет, оставив синие ночники, вижу, как Ларин юркает к Ольге под одеяло, там коротко происходит что-то хаотическое, наконец, выходящее в мерное покачивание. Смотрю на это без зависти и интереса, констатирую и засыпаю.

Часто встречаюсь с Мариной. На втором этаже Химволокна или вечером, в сквере на противоположной стороне площади. Показываю свои тетради. Она мне носит тонкие, за две копейки тетради в клетку с почеркушками своего молодого человека: контуры прыгающих в броске бойцов карате, надписи, сделанные непонятным шифром… Рассказывает, что он занимается борьбой, что всё у него и у них непросто. Ее Сережа, который всегда был где-то рядом, иногда приближаясь очень близко, но которого я так никогда и не увидел, вырос у меня в капризное, сильное, ревнивое, подозрительное, жестокое существо, чутко охраняющее свои границы.

Единственная его человеческая интонация – говорил, что рисовать легко, можно научиться. И, глядя на его сноровистые рисунки, я понимаю про что он: научиться, как учатся ходить или учат буквы и потом читают – навык, куда надо вести линию. Никакого волшебства!

На мои записи Марина отвечала сведенными бровями и тяжелым взглядом. От встреч впечатление тягучее: мир несовершенен, людям друг друга не понять и вместе не быть. Ни-ко-гда.