?

Log in

No account? Create an account
nitoc [userpic]

***

June 6th, 2019 (09:04 pm)

1978 год.
Осенью поступившего в вагоностроительный техникум Соломона забрали в армию. Служил в Самарканде. Писал, что жарко. Прислал фотографию: в черных очках, форменной панаме с полями, воротничок отложен, в руках, у груди реквизит – гитара. На обороте надпись: дорогому Сергею от не менее дорогого Соломона.

Утро. Еще сплю. Три звонка. Он! Приехал в отпуск. Послезавтра обратно.

- Приходи сегодня ко мне. Посидим, девчонки будут, стол, с вином… - Соломон ходил по комнате и трогал безделушки, стоявшие на комоде.

Вечером были три девчонки из их класса, Толя. Пока мама носила тарелки, сидели в его комнате, смотрели фотографии, трендели. Я ее отделил по интонации: «Что бы вы ни говорили, а самое главное – это здоровье». Прозвучало как-то не банально. Лида.

За столом несколько раз долго смотрел. Взгляд не отводила.

Работает медсестрой в стационаре во дворе Пролетарки, скоро на дежурство. Вечером идти темно, страшно. По-мужески сдержанно обещаю проводить.

Перед выходом она шутливо меряет шинель, висящую за дверью, сапоги. Всё велико.

У нее было темно-синее зимнее пальто с лисьим воротником и высокая лисья шапка. Наблюдаю, как она становится безнадежно выше меня. Не знаю как с ее, с моей стороны это потом добавило сумбура в отношения.

Окончила медучилище. Сюда ее устроила мама, она у нее тоже медик.

Лида была классической медсестрой, искренне внимательной и доброй. Этому было трудно сопротивляться. К ней тянутся больные, ждут ее дежурства.

- Тебе нравится твоя работа.

Она взялась объяснять. Отрицательно мотнула головой.

Долго стояли в темноте у торца длинного деревянного одноэтажного здания стационара Морозовского городка. Я выдавил: я тебя больше не увижу? Она ответила, что у нее есть телефон.

Повертел цифрами в голове, присел, написал на снегу. Она присела рядом: что ты делаешь?

- Зрительно запоминаю.

На обратном пути остановился у фонаря на мосту через Тьмаку. Несмотря на медленное течение, река зимой полностью не замерзала, суживалась до темного ручья посередине, парила, пряталась в тяжелые ветки, обросшие инеем.

Возле моего дома была телефонная будка. Я позвонил ей через два дня. А через сколько надо?

- Лида, это я, Сергей, помнишь? Извини, раньше не получилось. Я не мол бы тебя видеть?
- Прямо сейчас? Что-то случилось? Что случилось?
- Нет, ничего…
- Что случилось? Что-то с бабушкой?
- Всё нормально!
- Ладно, ты где сейчас?
- На Пролетарке…

Она назвала свою остановку, - Полиграфкомбинат. Случилось-случилось. Я поехал на свое первое после долгого перерыва свидание.

Ждал у стены дома. Падал редкий медленный снег. Подошла серьезная.
- Извини, я тебя напугал…
- Конечно! Так неожиданно…

На остановке – Дом культуры. Решаем идти в кино. «В зоне особого внимания». До сеанса еще час. Сидели на лавочке в небольшом сквере у полиграфкомбината.

- Почему ты на меня так смотрел у Андрея?
У нас, романтиков всё слегка театрально. Что ответил, не помню.

Стояли в толпе в фойе на втором этаже, ждали, когда откроют двери в зал. Ее отец военный, и сама она по отцу мордовка. Отчество Лукьяновна. Коричневое демисезонное пальто с поднятым воротником, коричневая кроличья шапка с завязанными назад ушами… - я казался себе уродом. И всё думал, что ей со мной неловко.

В зале душно. Погасили свет, и Лида вынырнула из пальто.

Рота десантников ловила рецидивистов.

Когда? Дотронулся до ее локтя в нейлоновой водолазке. Она замерла, проследила, ресницы опустились и поднялись снова. Так и просидели. К концу фильма она повернулась и, близко-близко, - обдало дыханием, - прошептала на ухо: сейчас будет страшное место, этот фильм я уже смотрела.

Пошли вглубь квартала к ее дому. У подъезда протянула руку лодочкой.

Ей не нравилось мое «здорОво, Лида!» по телефону. Но уже и не помню.

Я всё искал подтверждения отношений. Она была сдержана. Да и что было предложить, опять кино? Предсказуемость угнетала.

Шатун, приперся даже к ней в поликлинику Полиграфкомбината. Послонялся по коридорам. И встретил. Поднимается по лестнице на второй этаж, в белом халате, шапочке, тапочках без задника. У нее были крупные черты лица: нос, скулы, губы. И в глазах такое, как у героинь классиков, будто лихорадочное свечение изнутри. Вылитая Дэрил Ханна. Я сходил с ума!
- Зачем ты здесь?

Дежурство на участке, уколы по вызовам. Хожу вместе с ней по Кировскому. Жду у подъездов. Скоро Новый год. Она - к друзьям. А я один. Так и говорю. Но она молчит.

31-го собезьянничали – пошли с друзьями в баню. Я, Гудков, Рыжик, Чердынцев. Заняли купе.

У страненького Шуры Чердынцева проблема, - свободный таз. Несет детское корыто, такое, с плавным выгибом. Где взял? На полу у двери в парилку. В него кидали использованные веники.

Корыто было велико даже для коренастого Шуры. Вода в нем моталась, и Шуру мотало тоже. Оно было шире лавки и грозило перевернуться. Наконец, оно было дырявым. В результате получилась клоунская реприза. Он был добросовестным, серьезным и ничего не играл, а мы веселились.

Гудков потом, уже сильно позже окончания института, рассказывал развернутый вариант этой истории: Шура с корытом вломился в какую-то дверь, и прямиком из мужского отделения попал в женское. И это было логичным преувеличением вполне художественного выступления Шуры.

Как водка хороша закуской, так предновогодняя баня постпомывочной выпивкой. И были пройдены все стадии. Обнаружил себя стоящим в нашей банной компании на остановке «Политех», недалеко от Толиного дома. Уже было темно, горели фонари, люди сновали в хлопотах. Мы стояли кружком, бросив сумки в ноги и положив руки друг другу на плечи. Пели, разумеется, «под крылом самолета». Как и в кино, после громкого варианта и шикания, шел повтор шепотом, и на душе было тепло. Чердынцев и Рыжик меня не интересовали, Гудков сейчас уйдет под те фонари куда-то к себе домой в Первомайский, к своей девушке, в общем, туда, куда ему надо было идти, и где его ждали, Толя был с Рыбачуками, и вход туда мне был воспрещен, Лида промолчала. Про свой Новый год я старался не думать, он грозил стать образцово-показательным. Бабушка достанет из буфета закрытую резиновой соской, початую бутылку «Изабеллы», под ее виноградный запах я вспомню что-то неопределенное из глубокого детства (море, Сухуми), буду уговаривать себя, что все нормально, мы молча посмотрим телевизор и часа в два с небольшим ляжем спать. Так и вышло.

Комплексовал. Звонить, договариваться, чтобы опять ходить по зимним улицам? Должны же мы встречаться! Так требовал жанр. Я предпочел бы избегать людных мест. Смотреть на ее лицо и думать, когда я смогу до него дотронуться? Никогда! Идти в кино? В общем, ассортимент скудный. Ну, хорошо, один-два раза она согласится, будет терпеливо избывать. А третьего раза не будет. Примитивно, глупо. Я сам не захочу ее терпеливости. Непроговоренное останется нетронутым, и она не сделает ни шага навстречу.