- мЮсли
                           - читал
                           - баловство
                           - местА рождения
                           - рисовал
                           - фото
                           - был
                           - работа
                           - кино
                           - вещи
                           - истории                            
                           - для памяти

Ах, тарелка ты, тарелочка,
отчего же ты не девочка!..
Влажных рук слабеет власть...
Сгинет втуне моя страсть!

Разгром в прессе оперы «Vita Nova» Владимира Мартынова, поставленной в «Ковент-гардене», подготовил на редкость благоприятную почву для полемики о месте музыки в современном культурном контексте.

Мартынов ставит под прицел современную музыкальную ситуацию в целом, показывая, что академические музыканты продолжают создавать полную иллюзию жизни там, «где жизнь невозможна по определению», так как в пространстве культуры потребления не действуют законы эпохи произведений и их творцов. А журналисты, называющие себя экспертами, оказываются неспособными дешифровать скрытые в рецензируемых творениях культурные коды и воспринимать очевидное — неизбежность наступления новой жизни.

отсюда http://falanster.livejournal.com/189327.html

Условия тут: http://yettergjart.livejournal.com/632930.html

laragullнаписала пять слов, с какими я у нее ассоциируюсь:

     …И приснились ему красные поросячьи глаза. Никогда больше, ни за что не войдет он в эту комнату!

     Проснувшись наутро, попав из небытия снова в безрадостный мир, проговорил чужим ртом пустые слова:

     - Нам надо ее сдать.

     Еще дремавшая Наташка, поняла не сразу:

     - Чего сдать?

     - Ну да, сдать! Комнату эту. Чего зря пустует.

     - Не проснулся еще что ли? Комнаты какие-то сдает…

     - Я про эту комнату, - и Андрюха махнул рукой себе за голову, в сторону общей стены.

     Поняв, что это она, пожалуй, еще спит, а пора, пора просыпаться, потому что, Андрюха, давно бодрствуя без нее, уже раздает комнаты, Наташка села на кровати и так, сидя спиной, сказала:

     - Кому это сдавать?.. Мы же с тобой решили.

     Андрюха молчал. Наташка обернулась, посмотреть, чего это он тут молчит? Бывало, Андрюха на нее обижался, и тогда молчал. Громко. Сейчас лежал, молчал молча и, не глядя как обычно в глаза, непонятно. Было бы понятно, она бы тоже помолчала, с удовольствием давая понять, как она не замечает, как он своей обидой наслаждается. А так – уходил из-под рук.

     - Никому я ничего сдавать не собираюсь. Будет тут мужик чужой ходить. Не выношу я этого.

     - Привыкнешь.

     - Чи-и-иво?

     Она развернулась всем телом, выкладывая похожую на торпеду, еще ладную ляжку на кровать. Андрюха уже отворачивался к стене: «Да ладно, пошутил я».

     Этот плоский, стриженый затылок стоял потом перед глазами весь день.

     Н-да, не в ее сторону смотрел Андрюха, не в ее… Имея перед глазами блеклый рисунок обклеивающего стену обоя, ни видя ничего и не думая ни о чем, глядел в далекие дали. Только хотелось, чтобы за спиной была тишина, и Наташка не зудела. Каким-то отзвуком Андрюха думал одно, - что было б лучше, если б ее вообще за спиной не было. И не только за спиной, а и вообще в доме, и во дворе. Нигде. Этот отзвук, впрочем, даже не потребовалось отгонять, он был столь мал, сколь было бесплотно бездумное мгновение, единственно которым сейчас Андрюха и хотел, чтоб ему позволили жить. То есть считай, что отзвука и не было. 

     Начало

     Топотало у противоположной стены, из-под кровати. Четыре шага, потом откинуть покрывало. Не шуметь, бесполезно, успокоиться, да уже и спокоен, некогда, шагаю, не спугнуть, не пропадай, звучи еще немного, дорогое, мое, сейчас, ну…
     Он откинул покрывало, направил гаснущий фонарь. 

     В наследство от одной из бабушек достались три вещицы:

     Пепельница «Орел».


( Смотреть дальше )

Метался по квартире в безотчетных тревогах. Подошел к окну. Оказалось - осень...

     Я, по сути, испуганный человек.
     Я - нечто, претендующее на что-то, но боящееся, что ничего не получится.
     Я вру себе, что всё нормально, и что рефлексировать пристало всякому на что-то претендующему.
     Я завидую серой завистью всему искреннему и талантливому.
     Я пишу это в надежде, что кто-то подумает, что вот, мол, раз не боится об этом писать, значит уже сделал полшага от этого.
     Я пишу это и забочусь, чтоб вышло не без элегантности.
     Я смешу округу, дурачусь на работе, когда сам себе не хозяин, - (многозначительные точка-и-тире мне тоже нравятся больше, чем просто тире или двоеточие) что ж, мол, еще остается! Но зато, мол, потом!.. Но потом я – испуганный человек.
     Я легко убеждаем и переубеждаем.
     Я живу чужой жизнью.
     Я думаю, что смог бы уйти молчать в какой-нибудь тибетский монастырь, но не могу понять – это на самом деле так, или мне просто «красиво» об этом думать. Во всяком случае, иногда мне удается с удовольствием замолкнуть, исчезнуть… На это короткое время я вроде бы перестаю бояться.
     Я искренний когда меня нет.